?

Log in

No account? Create an account
 
 
25 April 2008 @ 08:56 pm
КРАШЕНЫЕ ЯЙЦА  

Не знаю, с чего начать. Хотя начну, пожалуй, с яиц, крашеных. И с учебника по истории. Случилось это в те давние времена, когда мор на генсеков уже напал, однако до судьбоносного апрельского пленума, с которого началась perestroika, было еще очень и очень далеко. По крайней мере, по нашим тогдашним представлениям. Ведь в 10-11 лет всё, что позже послезавтра, лежит в дальнем будущем.

А нам столько, примерно, и было. Весна. Четвертый класс. Приближающаяся Пасха. Мой учебник «Рассказы по истории СССР» (причем начинались эти рассказы с государства Урарту, по коему поводу, мы, малолетние умники, иронизировали: мол, Советский Союз со времен первобытнообщинного строя до развитого социализма) к тому моменту уже лишился портретов недавних и действующих вождей. Вырванных трепетной рукой после совершенно идиотского случая. Вдруг пришло в голову, прямо во время наверно очень скучного урока, окружить черной рамочкой кого-то из уже почивших, изображенных на фотографии. Карандаш оказался мягким и жирным, руки кривыми, линейка куда-то задевалась. В общем, некрасивая получилась рамочка. Ластик помог мало. Точнее не помог совсем, размазав карандаш не только по портрету покойника, но и по соседним изображениям. Зато разводы вышли такие занятные, похожие на рога, усы и прочие клювы, что мы с соседом по парте Владиком их, эти рога и клювы, дорисовали.

Получилось классно! Говоря сегодняшним языком, прикольно. Только вот до сегодняшнего было еще ого как далеко. Полюбовавшись сотворенным, мы с Владиком глянули друг на друга – и  неожиданно чего-то испугались. Владик молча достал свою металлическую линейку, чтобы мне легче было по ней выдернуть разрисованные картинки. Выдернутые картинки подверглись разрыванию на мелкие-мелкие кусочки, до полной неузнаваемости, а на перемене были выкинуты в туалет. Никто ничего не заметил, даже когда в конце учебного года пришлось сдавать учебник в библиотеку. Карандашная акция эта отнюдь не была «политической» или «антисоветской» даже на бессознательном уровне. По крайней мере – для меня, на тот момент до глубины души советского человека, каковым я являюсь и сейчас. Впрочем, был в моей жизни и иной период: лет этак с 15 до 20.

 

Но тот урок, с которого я хочу начать, скучным не был – недаром же вспоминается до сих пор. Наша тогда еще совсем молодая историчка Л.В. в белой кофточке с комсомольским значком почему-то решила провести антирелигиозную пропаганду. Ах да, весна же – и Пасха близится. В целом мы были с ней вполне даже согласны, что Бога нет. Собственно, я и сейчас так считаю (хотя был в моей жизни и другой период: лет этак с 15 до 20). Но тут она заговорила про яйца. Нехорошо, мол, когда пионеры красят на Пасху яйца. А уж в церковь святить эти самые яйца и куличи настоящий пионер и под страхом расстрела не пойдет.

Вот тогда кто-то не выдержал и вылез. Может, даже я, ибо есть у меня с детства такая привычка – вылезать. И сразу понеслось. А почему это нельзя красить яйца, куличи святить, - и при чем тут религия, если это национальная традиция, - завозмущались малолетние умники. Л.В., кажется, растерялась. В общем, понять ее можно, ибо весьма немаленькая часть нашего класса, в силу нетрадиционной математической ориентации школы, принадлежала к национальной традиции, далекой от православия. И вела себя эта немаленькая часть ничуть не тише остальных. В принципе, Л.В. редко когда терялась. Недаром всегда являлась активисткой – и всегда в русле генеральной линии. Хороших учителей в нашей школе было много, а таких, как она (кстати, не скажу, что и она плохая) – куда меньше. Вообще-то она и сейчас такая, а потому – завуч. Вот введут в школах обязательный курс ОПК (о, бедная моя альма-матер со своей нетрадиционной национально-математической ориентацией, несладко тогда тебе придется) – так она всех еще научит,  иудеев, атеистов, христиан, даже батюшек, как правильно яйца красить и куличи освящать.

А в тот раз мы ее явно переорали. Не то чтобы она согласилась с нами открыто, но как-то увяла. Нет, это вовсе не было антиатеистической диверсией со стороны пионеров-четвероклассников: так, детское чувство противоречия. Да и какие из нас религиозные проповедники, что в те стародавние времена, что сейчас.

 

Вот разве что Наумчик. Сейчас он в Иерусалиме, у него куча детей (не меньше 8-ми), а сам – какое-то духовное лицо и вообще ортодокс. Не в смысле православный, конечно. Хотя в яичном споре он-то, скорее всего, не участвовал. И вовсе не потому, что уже тогда понял, какая вера – истинная. Начинал он как раз с христианства. Классе в восьмом мы с ним книгами и мыслями по этому поводу обменивались. Другим же одноклассникам на все эти религиозные заморочки было по барабану (эх, и такого замечательного выражения в те годы еще не существовало!). Видимо, нас с Наумом сглазил тот монах, в Псково-Печерском монастыре: его навсегда, меня – на время. Туда нас возили на экскурсию в 6 классе. Мы отбились от группы, не помню уже чем заинтересовавшись. Увидев нас в гордом одиночестве, какой-то посторонний взрослый экскурсант почему-то распереживался: зачем, говорит, детей по монастырям водят, они же пионеры, безобразие какое. Проходивший мимо по своим надобностям монах глянул на экскурсанта гневным взглядом и отбрил не менее гневным словом: «Это вам, взрослым проходимцам, здесь делать нечего. А они – дети, к Богу близкие, у них души чистые, им крестики надеть надо».  

Монах этот мне очень понравился – за то, что поставил на место непрошенного воспитателя. Но если честно, меня куда больше крестика и моей чистой души волновало другое: на окнах помещений, где, как нам сказали, живут монахи (в моем представлении – кельях) висели самые обыкновенные уличные термометры. «А ты что думаешь, они, как в средние века, живут?» - усмехнулся Наум. Если честно, как-то так мне и казалось.

 

Вскоре с нами произошло еще одно событие, имеющее отношение к религии. Хотя тогда было совершенно непонятно,  что это – событие,  тем более религиозное. Дело опять-таки было весной. И, наверно, недалеко от Пасхи. Потому что те бабки в троллейбусе были с веточками вербы. Хотя вербное воскресенье не наступило, ведь мы с Наумом ехали из школы (может, суббота?), разговаривали о чем-то очень умном в нашем представлении. А бабки были явно неумные, темные, необразованные. Где-то между остановками 7-я и 5-я Парковая одна другой и сообщает: «Вот в АпокалИпсисе написано, что Мишка-меченый последним царём на Руси станет. Так что скоро не будет страны-то нашей». Ну дуры и есть дуры. Мое мнение о них еще ухудшилось бы, кабы к тому моменту мне было известно, что в  АпокАлипсисе ничего такого, про Мишку-то, и нету. Да, тёмные. А вот страны совсем скоро и впрямь не стало.

 

Но для нас тогда время текло иначе, куда медленнее. Что там страна! И до того весеннего дня с бабками, вербой, троллейбусом и апокалипсисом от весеннего дня с уроком истории и крашеными яйцами пролегала целая вечность.

А после достопамятного урока мы пошли домой к моему лучшему другу Лёньке. Его  семья принадлежал к другой, нежели я, культурной традиции, хотя в отличие от Наума (и даже меня), и сам Лёнька, и его родители были людьми исключительно далекими от всего, что можно назвать духовным поиском или религиозной жизнью. Таковыми, по данным из вторых рук, остаются и ныне, в Тель-Авиве. Но свои культурные традиции соблюдали. Пейсах прошел недавно. И на мой с жадным блеском в глазах вопрос, осталась ли маца, Лёнька только грустно махнул рукой. Мол, конечно, осталась, куда она денется. Дело в том, что не любил он (в гастрономическом плане) своих культурных традиций. В смысле куличи ему нравились куда больше, чем пресная и «никакая», как он заявлял, маца. Он ее то вареньем норовил намазать, то колбасу на нее положить, да и то, говорил мне потихоньку, - гадость. Как там на самом деле положено, не знаю, но  мама его, тетя Алла,  выражала твердую уверенность, что с колбасой – нельзя. Впрочем мацу она тоже  не любила, пусть вида и не показывала. А вот мне маца нравилась, еще как нравилась. Хрустящая такая – вскуснотища же.

 

Спустя еще много-много лет мне довелось распробовать уже не еврейскую мацу, а палестинский кофе. В смысле, приготовленный моими друзьями-палестинцами. Случилось это в родных московских палестинах – и вовсе не накануне Пасхи. Осенью 2001 года мы отмечали первую годовщину второй Интифады. Тогда впервые в жизни мне, человеку совсем не кофейному, стало понятно, почему люди любят кофе, жить без него не могут и считают преступлением добавлять в него сахар или сливки. Уж не знаю, по какому такому рецепту готовил его товарищ Абдула, но кофе этот был невыразимо вкусным. Сам  палестинец Абдула, будучи человеком нерелигиозным (даже, может быть – иншалла – совсем  неверующим) и вообще вполне втянувшимся в московскую жизнь, предпочел бы, наверное, водку. Но я не очень-то люблю водку. Мы (извращенцы!) подняли кофейные чашечки и чокнулись. «Живели!» - сорвалось с моих губ. А про себя подумалось: пусть они все будут живы. Наум в Иерусалиме, Лёнька в Тель-Авиве, Али (рыжий и голубоглазый араб, представляете? Хотя бывают же рыжие и голубоглазые евреи) в Рафахе.  Каким богам молиться за их жизни, если они верят в разных, а сам вовсе ни в какого не веришь?

 

Как ни странно, товарищ Абдула не удивился моему «живели». Видно, решил, что это какая-то еще неизвестная ему русская традиция. Но традиция вовсе даже и нерусская. Так, посмотрев друг другу в глаза – и «Живели!» - пили мы в 1996 году с Душаном. И вовсе даже не кофе. Хотя обычно и не водку. А совершенно изумительное вино Киндзмараули, которое продавали в грузинском магазинчике рядом с моим домом. Давным-давно нет того магазинчика – и нет того вина. А тогда – тогда еще было. Помнится, им мы запивали странную радость: той весной  в Боснии разбился не то самолет, не то вертолет с высокопоставленными американцами.

В январе мы по телевизору наблюдали, как из Сараева уходят сербы: с семьями, пожитками, увозимыми навсегда из домов, и гробами близких, выкопанными из могил. Мы с Душаном смотрели со злостью. Мать его, Лиляна, со слезами и причитаниями, похожими на молитву: «Хорошо, что Приедор в Республике Сербской. Хорошо, что Приедор в Республике Сербской. Хорошо, что Приедор…». Она родилась и выросла в этом самом Приедоре, но давным-давно жила в Белграде.

   А потому, когда разбился самолет (или вертолет) с американцами в Боснии нам было весело. «Так и надо!» - сказали. Только потом мне вдруг сделалось не по себе: «Нельзя же так. Люди погибли, а мы радуемся. Бог накажет». «Как он накажет?» - заржал Душан. «Война будет!» «Чего? Какая опять война? Где, у вас или у нас, когда? Ха-ха-ха!», Душан был уже изрядно пьян. Я, видимо, тоже: «У всех будет. Через три года». Тогда мой дурацкий бескостный язык, кажется, впервые сделал мрачное предсказание, которое сбылось. 

 

На Пасху мы с Душаном пошли в церковь, нашу, гольяновскую – Зосимы и Савватия. Душану название понравилось. У него Деда Савой звали. Во время войны (той, далекой – до близких дед его, слава Богу, не дожил) Саву, который тогда еще не был дедом, дважды должны были расстрелять. В той самой Боснии, откуда он родом. И дважды он спасся. Первый раз ему помог бывший ученик (до войны дед Сава работал учителем), хорват и усташ. Ученик, который и должен был вести его и других сербов на казнь. Но узнал и пожалел своего «уче» и тайком от других конвоиров спрятал в какой-то будке под рогожей. Деду Саве повезло, он выжил, а потому и стал впоследствии дедом. Другим сербам повезло меньше.

Второй раз он спасся уже под конец войны, рванув от расстрельщиков (они, кажется, были немцы) в заросли кукурузного поля. Те постреляли вслед из автоматов – не попали. А вслед не побежали, других ведомых на казнь надо было доставить до последнего места назначения. Тоже сербов, которым повезло куда меньше.

12 лет назад мне очень хотелось написать об этом стихи. Но стихи не получились. Три-четыре все же сложенных корявых четверостишия забылись. В памяти засели лишь две строчки:

Чужая память – тяжкая обуза,

А значит, не рассказывай, не надо…

«Обуза», естественно, рифмовалась с «кукурузой». Чужая  память стала своей. И не обузой, а просто частью собственной жизни.

 

Но я же не о такой дальней истории, я о Киндзмараули. Перед самой Пасхой выяснилось страшное: нашего любимого вина в магазине не было! Не помогли и все самые-пресамые комплименты, сказанные девушкам-продавщицам, чтобы поискали в запасниках. Нету, говорят, и всё! Попробуйте обратиться к хозяину. Хозяин, черный, коренастый и носатый,  ошивался рядом со своим магазином, на улице. Не знаю, что нас надоумило, но «обратился» к нему Душан. Потому что мне бы так ни за что не обратиться. Помню только первую фразу, которую он сказал, но хватит и этой фразы: «У вас такое красивое вино».

«Красивое вино» - какой настоящий грузин не оценил бы этой фразы! «Откуда ты, брат?» - вопросом на вопрос ответил грузин (имени его мы так и не узнали, поэтому пусть будет Грузин), который по возрасту годился Душану скорее в отцы, а по росту – в сыновья.  «Из Югославии. Срб». О, это многажды слышанное мною и после– «срб». Одно неуловимое движение губ и взгляд такой – сверху вниз. Причем для этого «сверху вниз» совсем необязательно было иметь душановы метр девяносто.

Для срба (а заодно и меня) вино, конечно, нашлось. Конечно, бесплатно. Потом мы случайно встретились с Грузином ночью, на службе, в той самой церкви. Он бросился к нам, как к родным. Так и стояли рядом Срб, Русский и Грузин. Торжество православного братства. Одна только неувязочка:  и Срб и Русский были (все в руках Божьих) некрещеные. Такие уж у них странные оказались родители, а сами они… Ну это отдельная тема. Думаю, Господь нам простил.

 

Как выяснилось в Белграде, сербская кафа ничуть не хуже палестинского кофе, хоть и совсем другая. При обдумывании этого факта мною опрометчиво было сделано предположение, что все дело в Османской империи. Вот ведь и сладости в Сербии очень вкусные, такие же вкусные (хоть и другие опять-таки), как сирийские. Друзья-сербы хотели, было, обидеться. Но потом почесали в затылках, сказали: ну может, и в Османской империи, вон, у нас по готовке сладостей главные – албанцы, даже в Белграде.

А вот армянского кофе, уже не раз обещанного, попробовать пока так и не довелось. Но при армянах, обещаю, Османскую империю поминать ни под каким видом не буду.

 

И все же, какими бы замечательными не были разные кофе и кафы, маца и сирийские сладости, больше всего я люблю чай. Горячий и хорошо заваренный. Крепкий. А на Пасху – куличи и крашенные яйца, а еще пасху с цукатами. Вот так и живу: некрещеный православный советский человек, русский националист, который дружит с хачиками (хач по-армянски крест, а значит армяне, грузины, русские, сербы действительно хачики), израильтянами и палестинцами. А если и готов верить в богов, то лишь сразу во всех. Может, тогда именами этих богов перестанут убивать?

 

В Светлое Христово Воскресенье я пошлю Душану эсэмэску:  „ СРЕЋАН УСКРС“. И он обязательно, как и всегда это делает, ответит «Воистину воскресе».  Ну а Овик, самый упертый из упертых атеистов, позвонит из Еревана сам. Конечно, начнет возмущаться: «Опять одни попы по телевизору!» Но если бы он был в этот день в Москве, разве бы не пришел в гости, разве отказался бы от крашеного яйца и кулича? Конечно же, нет. Воистину!     

 
 
 
diofant on April 30th, 2008 09:04 am (UTC)
Спасибо Вам.