?

Log in

No account? Create an account
 
 
22 December 2007 @ 11:04 pm
Забытая война и вожделенное варенье  

 

Владислав Крапивин, по-моему, несомненно поэт. Правда, поэтический его склад души гораздо чаще проявляется в его прозе. В общем, это и понятно, стихи он, как не раз сам говорил, считает для себя чем-то факультативным.  Хотя есть среди них во всех отношениях состоявшиеся.

    Но одно с самого первого прочтения вызвало у меня не просто раздражение, а почти возмущение. Не по художественным достоинствам, в нем они, кстати, никакие. А, грубо говоря, по содержанию. Вот это стихотворение.

 

    КЛУБНИЧНОЕ ВАРЕНЬЕ

Август, вечер, веранда средь листьев сирени.

Вся семья за столом, жёлто лампа горит.

Престарелая тётушка с банкой варенья

Тихо щурясь на свет, задержалась в двери.

 

Смуглый мальчик под скатертью прячет колени:

Он их все перемазал, играя в крокет...

Этот мальчик — твой прадед. Его поколению

Неизвестны ни СПИД, ни угроза ракет.

 

Мальчик любит Жюль Верна и верит в удачу.

Он не ведал ещё горьких слёз и невзгод.

...А ведь скоро не будет ни веранды, ни дачи,

Ни варенья, ни лампы... Семнадцатый год...

                                                    1993

 

Возможно, будь эти поэтические достоинства, не пришлось бы так тупо делить форму и содержание. Ну как есть, так и есть, поэтому только о содержании.

Мене собственная моя реакция поначалу даже и непонятна была. Откуда такое раздражение, с чего бы вдруг.  Потом вдруг вспомнились собственные предки, те, что тогда в 1917, в Москве жили. Прабабка и прадед мои уже взрослые были, собственные детишки подрастали. Естественно, никакого крикета и Жюль Верна. Прабабка и слов-то таких не знала, по крайней мере – тогда. Потому как 9-летней девочкой привезли ее в Москву из деревни, когда умерла мать. И всего образования – две зимы у дьячка на печке. Это она сама так говорила, а у дьячка этого младенцев нянчила.  Двух зим, кстати, хватило, чтобы потом стать завзятой читательницей. Прабабка задолго до меня умерла, а вот мама рассказывает, что помнит бабушку не за вязанием, например, а за книжкой. К тому же и дети стали большими любителями чтения, когда подросли. Один даже в академики РАН вышел. Но все это случилось уже после 1917 и, хотя жизнь их была совсем непростая, исклбительно благодаря этому самому 1917.

А тогда, в самом 1917, не было у них ни крикета, ни Жюль Верна, ни дачи, конечно. Хотя веранда была, жили они в собственном доме в тогдашнем пригороде московском Богородское, что рядом с Сокольниками. И варенье, наверное, было. Дом этот никуда после 1917 не делся, простоял до середины пятидесятых. Потом его снесли, дали квартиру.  Мама говорит, такое счастье было: ванная своя, горячая вода, туалет, канализация. В общем, не особо она девчонкой о доме том жалела. Опять-таки мама рассказывала, что всякие варенья-соленья, когда в своем доме жили, они и после войны делали. После Великой Отечественной, конечно же.

И – вот оно! Тут до меня окончательно дошла причина моего раздражения «Клубничным вареньем» Крапивина. Здесь не просто «классовая чуждость» - у этих, мол, есть и то, и другое, а у моих нету ничего. Дело именно в войне.  В стихах лето или ранняя осень 1917, надо понимать. Три года или уже четвертый год Россия участвует в страшной войне. Миллионы отцов и мужей на фронте, сотни тысяч погибли. Это, пожалуй, пореальнее и пострашнее грядущей угрозы ракет.

 Кстати, возвращаясь к семейным воспоминаниям, в тот год варенья, вероятно, и не было. Потому что детей из довольно-таки голодной Москвы отправили в деревню к родственникам «подкормиться». В стихах же у Крапивина – такая идиллия, будто вообще никакой войны. А ведь если на четвертому году Великой Отечественной – к ноябрю 1944 – вся территория СССР была полностью освобождена, то на четвертом году Первой мировой 25% довоенной территории Российской империи было оккупировано и положение становилось все хуже. А тут, и вся семья за столом, и самое страшное, что может грозить, это наказание смуглому мальчику за испачканные коленки.

Тут уж одно из двух. Или, пардон, по Маяковскому разлива еще 1915-го: «Знаете ли вы, бездарные, многие, думающие нажраться лучше как, - может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Петрова поручика?..». И тогда совершенно очевидно, почему совсем скоро не будет «ни веранды, ни дачи», а семнадцатый год закончится так, как он закончится. Ибо не может устоять общество ТАК внутренне расколотое, с НАСТОЛЬКО разной жизнью у двух разных его частей. Собственно, это «или» в историческом смысле – объективная реальность.

Однако в случае нашего автора, скорее, имеет место все же другое «или». Это он сам, родившийся через двадцать с лишним лет после семнадцатого года и той войны, просто про войну эту забыл, когда писал стихи. Совсем забыл. Воссоздав такую идеальную картинку счастливого семейства и счастливой жизни, которая совсем скоро и вроде бы без причин будет разрушена. Собственно, раз «семнадцатый год», не только война несколько лет тысячи жизней уносит, но и одна – февральская – революция уже явно произошла.

И напоследок еще одно стихотворение о той войне. Человека, который запомнил ее мальчишкой, а не воссоздавал «дух эпохи» по тем или иным историческим или политическим штампам.

 

 

АРСЕНИЙ ТАРКОВСКИЙ.

 

ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА. 1914

     В то лето народное горе
     Надело железную цепь,
     И тлела по самое море
     Сухая и пыльная степь,
 
     И под вечер горькие дали,
     Как душная бабья душа,
     Багровой тревогой дышали
     И Бога хулили, греша.
 
     А утром в село на задворки
     Пришел дезертир босиком,
     В белесой своей гимнастерке,
     С голодным и темным лицом.
 
     И, словно из церкви икона,
     Смотрел он, как шел на ущерб
     По ржавому дну небосклона
     Алмазный сверкающий серп.
 
     Запомнил я взгляд без движенья,
     Совсем из державы иной,
     И понял печать отчужденья
     В глазах, обожженных войной.
 
 
     И стало темно. И в молчанье,
     Зеленом, глубоком как сон,
     Ушел он и мне на прощанье
     Оставил ружейный патрон.
 
     Но сразу, по первой примете,
     Узнать ослепительный свет...
 
     Как много я прожил на свете!
     Столетие! Тысячу лет!
     1958

 

 



Лестница передвижная 11 метров: строительные леса.